Вопросы о Церкви.

протоиерей Максим Козлов

Многие считают, что вера должна быть в душе, а ходить в Церковь не обязательно. Так ли это?

Те, кто говорит, что вера должна быть только в душе, допускают две существенные ошибки. Во-первых, «вера в душе», как правило, сводится к абстрактному и умозрительному признанию бытия Бога, из которого человек в своей жизни почти никаких выводов не делает. В этой связи можно вспомнить слова Христа о том, что и бесы веруют и трепещут (Иак. 2:19). А такой человек чаще всего даже и не трепещет, но живет так, словно не было искупительной жертвы Спасителя за каждого из нас. Во-вторых, эта позиция никоим образом не выводима ни из Священного Писания, ни из Церковного Предания. Христос говорил о том, что Он пришел основать на земле Церковь, а не установить некий множественный союз Бога с отдельными, никак не связанными между собой людьми. И что пришел дать заповедь о любви не только к Богу, но и к ближнему. И лишь так может осуществиться полнота жизни человека.

Христианин делает добро не как античный герой и не как образец коммунистической атеистической морали и нравственности. Он стремится дать действовать через себя Богу. Христос говорил: без Меня не можете делать ничего (Ин. 15:5). В этих словах заключается самая сердцевина духовной жизни христианина. 

По словам апостола Павла, сила... совершается в немощи (2Кор. 12:9). Не в немощи уклонения и ложно-смиренного признания себя греховным, мол, грешен, не могу того-то сделать, а в той немощи, как у ребенка, который, когда учится писать, вручает руку свою матери, и она водит его рукой, и тогда слова получаются отчетливыми, внятными и красивыми. А если ребенок начнет сопротивляться и делать по-своему, то получаются одни каляки-маляки. Так и в нашей духовной жизни. Когда мы проявляем такую немощь ребенка или немощь паруса, который надувается ветром, вот тогда у нас что-то и выходит. Но это возможно только в Церкви. Почему? Потому что прихожане — это не сообщество людей, но организм, а священник — не жрец, не парторг, не психотерапевт, но человек, имеющий особую благодать от Бога совершать таинства и оказывать людям духовную помощь. Однако не в силу свои каких-то чрезвычайных дарований, а потому, что благодать священства ради пользы других дана от Бога. Собственно, вся история подтверждает слова святителя Киприана Карфагенского: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец». Одно дело умозрительно рассуждать о самых высоких материях, а другое — попытаться прожить напряженной духовной жизнью хотя бы сорок дней Великого поста. Пусть говорящие о «вере в душе» попробуют провести его по церковным предписаниям, и они увидят, как нечто изменится в их собственных, рассуждениях, потому что для подлинной духовной жизни и духовная чистота. Это то, что ныне забывается многими.

Но те, кто тяготеют к живому, личному общению с Богом, чаще всего считают, что Церковь, как социальный, общественный институт, высушивает веру и потому лучше обходиться и без церковных таинств, и без соборной молитвы. Есть ли в этом какой-то смысл?

Весь вопрос в том, насколько ответственно мы относимся к первоисточникам христианской веры. Конечно, если в наших вероучительных построениях главный критерий – «я сам», «мой собственный ум» и «мое собственное желание», то есть желание жить, как хочется, а сердце расположено к разного рода страстям, то тогда, конечно же, можно и Церковь отодвинуть на второй план. Но если мы договоримся о том, что Евангелие есть действительное свидетельство учения Христа, то тогда нельзя затушевать ту кардинальную истину, что Он пришел на землю не для того, чтобы дать этическую доктрину, возвышенный сборник нравственных норм, которым бы следовали Его ученики, не для того, чтобы объяснить тайны мира и создать самую величественную из всех философий, существовавших когда-либо. Он пришел, чтобы основать Церковь – таинственный духовный организм, в котором бы мы все с Ним, как главой, были соединены. И этот путь указывается Спасителем через таинства. Кто войдет Мною, тот спасется (Ин. 10:9), а сознательно отвергнувший крест осудится. Кто будет участвовать в евхаристии, приобщаться Крови и Плоти, предлагаемых нам на трапезе Господней, тот станет наследником Царствия Небесного; а кто скажет: «Мне это не нужно», останется вне пира славы. И это слова Самого Христа, а не позднейшие измышления иерархов, желающих иметь максимально широкую и послушную паству. И с самого начала бытие Церкви строилось как общинная жизнь вокруг таинства евхаристии, как единство многих в приятии евангельского благовестия, а не как бытие бесчисленного множества самозамкнутых монад, размышляющих о том, как бы поудобнее жить в этом мире и не лишаться благ вечного обетования.

Почему в Православии утверждается, что человека надо крестить в младенчестве?

Не только в Православии. Все те религиозные конфессии, которые так или иначе восходят к древней Церкви, скажем, католики, древневосточные христиане — армяне, копты, сирийцы веруют в то, что человек спасается не сам по себе, не как отдельный индивидуум, единолично решающий, как ему быть и действовать в этой жизни, а как член Церкви, как член сообщества, в котором все друг за друга отвечают. Поэтому взрослый человек может поручиться за младенца и сказать: я постараюсь сделать так, чтобы он вырос добрым православным христианином. И пока он не может сам за себя ответить, за него залогом дают свою веру его крестный отец и крестная мать.

Что делать человеку, которого не крестили в детстве: сначала креститься в надежде, что потом придет и вера, или сначала надо потянуться к Богу, а уже затем креститься?

Вера, глубокая вера — это то, к чему крещеный и воцерковленный человек должен стремиться на протяжении всей своей жизни. То есть стремиться к такому стяжанию веры, с которой сочетаются и дела...

Вера, помимо всего прочего, — это усилие воли. В Евангелии один человек, который встретил Спасителя, воскликнул: Верую, Господи! помоги моему неверию (Мк. 9:24). Этот человек уже верил в Господа, но хотел верить еще больше, крепче, решительнее. И я думаю, что если у человека есть хоть малая степень веры в душе и желание идти за Христом, то нужно креститься. Укрепляться же в вере будет проще, если жить церковной жизнью, а не смотреть на нее со стороны.

Нужно ли, крестившись и придя в Церковь, полностью менять свой образ жизни?

Ни в чем не должно быть абсурда. Главное, что должно быть в жизни христианина, — это мера и серьезный и ответственный отчет в собственных поступках в отношении к жизни и профессии. Совсем не обязательно переоблачаться в серо-черные тона одежд. Важно стремиться отбросить только то из своей прежней жизни, что безусловно является грехом. Предположим, если ты журналист, ты можешь им оставаться, но просто не работать в «Плейбое». Однако вообще отказываться от мира мирянину не полезно. Есть люди, призванные к монашескому служению. И этот призыв строго индивидуален, человек должен испытать зов в своей душе... Для большинства же из нас важно жить и трудиться в миру, являя собой пример христианской жизни. На этом пути можно и свою душу спасти, и очень многих людей к Церкви привести.

Сегодня часто люди крестятся, ставя перед собой какую-то конкретную цель. Например, поступить в университет, выздороветь, обрести семейное благополучие. Что дает крещение человеку на самом деле, и можно ли быть некрещеным, но просто хорошим человеком?

Да, можно. Необходимость крещения не означает, что все некрещеные – плохие люди. И наоборот, упаси нас Бог от таких рассуждений. Нельзя впадать в абсурд из-за того, что мы верим: без крещения нет спасения. Крещение — это прежде всего вхождение в Церковь, это дверь, вводящая в ее ограду. В символическом смысле это таинство, то есть особое действие Бога, в котором при ответном желании самого человека — непременно самого человека — он умирает для греховной и страстной жизни, совлекается с нее и рождается в новую жизнь — жизнь во Христе Иисусе. Но нельзя родиться с намерением тут же умереть. Человек, знающий, что после крещения в Церковь ходить не будет и крестится-то на всякий случай, подобен самоубийце, которого врачи спасают, а он говорит: «Сейчас я дам вены мои зашить, а потом все равно с балкона брошусь».

Новопришедшим в храм обычно бывает непонятно, что здесь происходит. Это преодолимо?

Я бы не сказал, что пришедшему с целью действительно вникнуть в то, что в Церкви происходит, решительно ничего не понятно. Я думаю, что когда хор поет «Господи, помилуй» или «Подай, Господи», – это понимает даже самый внешний по отношению к церковной жизни человек. Когда священник, благословляя, скажет: «Мир всем», любой человек поймет, что речь идет о мире и о взаимной любви, а не о вещах противоположных. Так что определенная понятность существует даже для людей, оказавшихся в церкви случайно. Самым сложным для усвоения в церковной жизни оказывается не обрядовая сторона, которая может вызывать какое-то недоумение или смущение только в первые дни, недели, месяцы знакомства с ней, а само содержание евангельского благовестия и церковного вероучения. Вот его действительно трудно понимать разумом. Скажем, догмат о единосущности лиц Пресвятой Троицы вряд ли кто-нибудь в простоте и без внутреннего усилия может принять. Но еще более трудно принять тот нравственный закон, который провозглашается в Церкви и о котором Спаситель говорит такими словами: Иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:30). Трудно принять необходимость стеснять себя ради другого человека и исполнять те или иные уставы Церкви, польза которых для нашего духовного и телесного здоровья только со временем становится понятной. И здесь от человека требуется серьезное усилие. В Евангелии говорится о том, что Царство Небесное силою берется (Мф. 11:12), то есть достигается усилием. А церковные правила — это не просто нечто, людьми придуманное, — мол, захотелось кому-то с кадилом ходить в золотом облачении, — в них отразился опыт двух тысячелетий молитвенной, духовной жизни народа.

Но что делать, если во время богослужений не разбираешь слова песнопений, молитв?

Во-первых, регулярно ходить в церковь. Чем чаще будем бывать на службах, тем проще будет понимать то, что на них поется и читается. Конечно, те, кто приходит только на Рождество и на Пасху, действительно, ничего понять не могут, кроме «Господи, помилуй» и «Христос воскресе!»

Во-вторых, — но это уже совет для более воцерковленного человека – заранее ознакомиться с текстами богослужений, которые в то или иное время будут совершаться, и особенно в дни Великого поста или великих праздников. Кроме того, сейчас у каждого есть возможность на службе — и это никак не противоречит церковному Уставу — держать перед глазами тексты литургии, всенощной, акафистов, канона Андрея Критского, дабы не упустить неуслышанным ни одного слова молитвы.

В-третьих, — и это общий совет для всех, — когда во время богослужения внимание рассеивается и потом и вовсе уходит вне зависимости от понятности слышимого, а по каким-то нашим внутренним причинам, надо читать про себя Иисусову молитву:«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Казалось бы, парадоксально, но именно через нее, сквозь нее, благодаря ей богослужение будет восприниматься более отчетливо, внятно, менее рассеяно.

Как правило, во время службы мало кто даже не из новоначальных может со слуха разобрать слова апостольских посланий. Не означает ли это, что сакральность церковнославянского языка важнее понимания произносимых текстов?

Чтение зачала из апостольских Деяний или апостольских посланий, которое полагается совершать на каждой литургии и которое предваряет чтение Евангелия, совершается, как и все наше богослужение, на церковнославянском языке и, действительно, со слуха восприятие иных из частей Апостола непросто. Впрочем, это относится не ко всякому апостольскому зачал. Те, которые читаются во время Пасхи и повествуют нам о деяниях апостолов, вполне незатруднительно уразумеваемы и ничуть не сложнее, чем Евангелие, которое мы же понимаем, стоя на службе в храме и слушая евангельское зачало. Нетрудно понимаемы со слуха и отрывки из так называемых пастырских посланий апостола Павла — к Титу, к Тимофею, к Филимону, где содержатся наставления, вразумления как частного характера, так и обращенные к целым христианским сообществам. Никто не соблазнится в уразумении послания апостола Павла к Коринфянам: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит,всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает… (1 Кор. 13, 4—8). Действительно трудно понимать отрывки из послания к Римлянам, может быть, к Фессалоникийцам и особенно к Евреям.

Но прочитайте их не по-церковнославянски, а по-русски, не заглядывая в святоотеческие комментарии или другие какие-либо толкования, и вы убедитесь, что чтение по-русски не намного приоткроет вам глубины того сокровенного смысла, который в этих посланиях есть. Для того чтобы понять проповедь апостола Павла, нам, современным людям, нужно обратиться к традициям их церковного истолкования от Иоанна Златоуста до Феофана Затворника. Святой апостол Павел был великим богословом, и богословие его премудро и глубоко. Оно требует изрядного и духовного, и интеллектуального усилия. Очень непросто, скажем, понять диалектику соотношения закона и благодати, веры и доброделания, чего ждет от нас Господь как нашего участия в деле собственного же спасения. Так что не церковнославянский язык является здесь препятствием, а то, что чаще всего, осознав эту проблему несколько затрудненного в нашем современном сознании восприятия иных из частей апостольских посланий, мы, тем не менее, долгие годы не прикладываем ни малейшего усилия к тому, чтобы приблизиться к пониманию того, что действительно трудно. А ведь каждый из нас, собираясь в храм, имеет возможность посмотреть в календаре, какое из зачал апостольских посланий будет в этот день читаться на службе, и заранее посмотреть его святоотеческое истолкование, которое сегодня незатруднительно найти почти в любой церковной лавке. Так что дело здесь скорее в отсутствии нашего ответного усилия пойти навстречу Апостолу, чем в сложности церковнославянского языка.

Кроме того, подтекстом этого вопроса может быть еще и то, что, мол, как было бы хорошо, если бы священник в своей проповеди истолковывал не только Евангелие и жития того или иного святого, но и апостольские послания. Однако тот, кто задает этот вопрос, не восскорбит ли душой, если к длительности богослужения добавится еще и время истолкования апостольского чтения, по природе своей не могущее быть кратким.


Сегодня некоторые церковные люди, в том числе и священнослужители, призывают сделать богослужение более понятным, то есть вести его на современном русском языке. В этом есть насущная необходимость?

Сделать что-нибудь сложное понятным без недопустимого упрощения очень трудно. Приведу такую аналогию: рождественская открытка, изображающая елку, Ангела, живоподобно и изящно выписанного, умилительный снежок под луной, благодушных животных, склонившихся над яслями, может вызвать сентиментальное чувство у человека, который о Рождестве Христовом почти ничего не знает. Но она никогда не заменит православной канонической иконы Рождества, в которой столько уровней смысла и красоты одновременно, что она превосходит эту картинку неизмеримо. Или, скажем, «Троица» преподобного Андрея Рублева и какая-нибудь протестантская открытка «Христос любит тебя, друг» с изображением руки или веселого улыбающегося господина, который сообщает нам эту радостную весть. С точки зрения духовного уровня они даже несоотносимы между собой. То же касается и языка. Бывают такие произведения светской литературы, когда перевод может лишь отчасти передать подлинник. И не с каждого языка возможен адекватный перевод на другой язык. Но Церковь признала церковнославянский язык наиболее близким, и выразительно и духовно наиболее адекватным древнегреческому и древнееврейскому языкам, которые лежат в основе богослужебных православных текстов. Что же касается непонятности церковнославянского языка, то это тоже в значительной мере надуманно. Мы же не говорим, что нам непонятен «Пророк» Пушкина, или стихотворения Державина, или другие произведения отечественной словесности Х V III — ХIХ столетий.

Греки как читали античных классиков на древнегреческом языке, так и читают поныне, хотя новогреческий язык даже дальше ушел от своей основы, чем русский от церковнославянского. Конечно, если Господь пошлет людей с духовным талантом, зрелостью и святостью подобных равноапостольным святителям Кириллу и Мефодию, которые смогут осуществить этот подвиг воцерковления русского языка в такой же мере, в какой был воцерковлен язык церковнославянский, то можно будет этому только радоваться. Но где сегодня могут быть такие люди, я, честно говоря, себе не представляю.

Правомерно ли вполне устойчивое мнение, что в Католических храмах легче молиться — все приспособлено для того, чтобы ты не ощущал свою физическую немощь, в отличие от православных храмов, многочасовое стояние в которых не всем бывает по силам и отвлекает собственно от молитвы? 

Короткая служба — это, конечно, сильный аргумент для человека, который хочет считать себя христианином. Безусловно, можно и молиться поменьше, и в храм ходить пореже, но только тогда и католики по отношению к тем же протестантам ретрограды — у тех во время богослужения и вовсе вставать необязательно, и служба раз в неделю, и продолжительность ее сведена к минимуму, и постов соблюдать не надо, и исповедоваться тоже. Так что тут вопрос в том, чего мы ищем в Церкви. Услаждающего слух музыкального аккомпанемента для наших благопристойных умозаключений в тихом благолепном месте, которое хорошо проветривается и где пахнет ладаном, или молитвенного труда, духовного усилия ради личной встречи с Христом? И в таком случае стоит ли смущаться двумя-тремя часами, проведенными в храме на воскресном или праздничном богослужении?


Что лучше для работающего человека: реже приходить в храм и стоять всю службу или почаще забегать, но ненадолго?

Лучше, конечно, в храме бывать как можно чаще. Это духовно полезно каждому из нас. Но лучше присутствовать не на какой-то части богослужения, не просто зайти свечку поставить, о чем-то своем помолиться, но помолиться со всей Церковью во время всей службы. Ничто не заменит этого опыта совместной молитвы, в особенности на литургии, когда мы причащаемся Тела и Крови Христа Спасителя. И лишать себя этого никак нельзя.


Сегодня очень многие, приходя в храм, считают, что здесь обретут рай, а священник должен быть непогрешим — чуть ли не как Сам Господь Бог. Но когда встречают непонимание или какие-то раздоры, то впадают в уныние и порой уходят из Церкви. Такая реакция оправдана?

Такому человеку можно посоветовать толь одно — опомниться и сказать себе: «Ну вот, слава Богу, Господь дал мне понять, что на самом деле я шел в Церковь не за тем, за чем нужно». И то, что иной раз через те или иные скорби церковной жизни, через разногласия с батюшкой или с какими-то членами прихода нам Господь дает это почувствовать, – это благо. К пользе нашей же души. Мы начинаем понимать, что в Церковь шли не ко Христу, а к понимающему священнику, к приятному человеческому общению, к хорошему запаху ладана, к благоговейному пению хора, к ощущению особенной теплоты, которая, как раковина, защищает от всего недоброго, что окружает нас в мире... То есть шли почти что как в клуб или удовлетворяющее нас сообщество людей и искали в Церкви душевный комфорт, а не спасения души. И когда нам напоминается о том, что спасает Христос, а не кадило и не ласково говорящий батюшка, надо за это Бога поблагодарить. И, осознав это, идти в Церковь к Нему, а не к людям.

Еще Ефрем Сирин писал, что Церковь — это не только сообщество святых, но и толпа кающихся грешников. А если бы все начали оценивать, насколько приятно стоять рядом друг с другом в одном приходе, то стали бы разбегаться и пришлось бы строить миллионы храмов по всей Руси. И по большей части индивидуальные кабинки, где бы каждый и пребывал… со своим психоаналитиком.
Но, действительно, в Церкви вы встретите и людей, живущих благочестиво, и ту теплоту души, которой нигде больше не найдете, и встретите именно тогда, когда не будете стремиться это получить для себя как некое бесплатное душевное утешение. Идите ко Христу, ищите единого на потребу, как говорится в Евангелии, и все остальное приложится вам.

Может ли прихожанин своей исповедью смутить священника?

На этот вопрос, наверное, можно ответить двояко. Нет, нельзя, даже если человек исповедует грехи крайне постыдные. Ведь понятно, что за таким вопросом стоит определенный подтекст, мол, бывают ли грехи столь постыдные или иной раз касающиеся самого священника, которому человек исповедуется, что и сказать об этом неловко. Так вот, в таких случаях, безусловно, нужно помнить, что стыд этот — ложный и что искреннее покаяние человека, даже в самом гнусном, самом отталкивающем грехе, каждому пастырю в радость, а не в скорбь и уязвление. Священник, который видит свое духовное чадо кающимся, решившим, может быть, после многомесячной или многолетней борьбы сказать о том, что действительно лежит на его душе, не скорбит, а радуется, ведь наконец это произошло и человек действительно может омыться в бане покаяния и отойти другим от исповеди. Так что этим смутить никогда нельзя. Однако можно заставить священника скорбеть или по-человечески покоробиться, когда исповедь подменяется нашептыванием на других людей и жалобой на свою жизнь. И действительно, его может очень и очень огорчить, когда люди приходят не каяться, а пожаловаться, какие они несчастные, недопонятые, недооцененные в семье, на работе, в данных жизненных обстоятельствах, и когда хотят они только одного – чтобы их пожалели. Если же священник старается напомнить человеку, что это не разговор по душам, но исповедь и призывает его покаяться, а он в ответ только обижается и говорит: «Ну как же, что же вы не хотите меня слушать, дайте я вам еще о своей теще дорасскажу...» — то это, конечно, очень и очень прискорбно. Пожалуй, каждому нужно бояться только этого и внимательно за собой следить, чтобы не превращать исповедь в обвинение окружающих и жалобы на близких.

А если видишь, что священник ведет греховную жизнь? 

Прежде всего, не смущаться и не слишком быстро этому доверять, особенно если он это не сам видит, а либо слышит об этом, либо читает в газетах, на что и вовсе не надо было бы ориентироваться. Наша светская пресса хорошего о духовенстве не напишет. Так было и до 1917 года — тех самых иерархов, священников, которые потом, после Октябрьской революции, во множестве прошли Голгофу, даже будущих священномучеников, упрекали в себялюбии, в стремлении обманывать народ, иметь как можно больше денег, обвиняли в том, что они не по убеждению, а только по материальным или корыстным соображениям стали церковнослужителями. Не следует доверять слухам, потому что путь каждого человека ко спасению сопряжен с разного рода упреками и непониманием людей, а тем более путь священника — человека, поставленного на место публичного служения, рядом с которым десятки, сотни, а иной раз тысячи людей.

Однако если мы видим нечто несомненно предосудительное, несомненно греховное в жизни и деятельности какого-то священника, то тут есть два возможных пути. Один — просто отойти в сторону и даже перейти в другой храм. Пусть вокруг человека, живущего без страха Божиего, образуется духовная пустота, вакуум, который постепенно, как пробку из бочки, вытолкнет его из церковной жизни. А второй путь — в случае вопиющей ереси, кощунственного неблагоговения или смертного греха, который происходит на твоих глазах, — это путь обращения к священноначалию, чтобы соблазн не творился в ограде церковной.

Есть ли такие грехи, которые никогда не простятся священнику, — не простятся в том смысле, что не позволят ему продолжать свое церковное служение? 

Каноническими препятствиями священству становятся прежде всего грехи, определенным образом связанные с нарушением седьмой заповеди, скажем, второбрачие. На это препятствие указывал еще апостол Павел: епископ должен бытъ непорочен, одной женымуж (1Тим. 3:2). Или, скажем, если какой-то клирик уже после хиротонии допускает неверность своей супруге, он в дальнейшем, даже если принесет покаяние, лишается права священнослужения и может остаться в Церкви только мирянином. То же самое в случае греха убийства, в том числе и невольного, например, если уронил что-то с балкона на голову проходящего внизу человека или сбил на машине прохожего, перебегающего дорогу в неположенном месте. Поэтому многие священники сами не водят автомобили.

Недопустимы и открытые вероучительные заблуждения священнослужителя, вернее даже не заблуждения, а восстание против учения Церкви, впадение в ересь или в какое-либо каноническое неправоучение, скажем, как у обновленцев, которые практиковали женатый епископат, учредили второбрачное священство. Все обновленческие клирики, рукоположенные в своем сообществе, потом, когда возвращались в ограду церковную, принимались в нее как миряне или в том сане, в котором они ранее ушли из Церкви.

Священство – это избрание. Второе название каждого священнослужителя – клирик, то есть человек, взятый в удел, но взятый добровольно, сам наложивший на себя ради служения Господу обязательства большие и высшие, чем несет каждый член Церкви. К этим обязательствам относится, прежде всего, сугубая чистота веры и жизни. 


Статистика посещения

Количество просмотров материалов
321680

УПЦ Херсоно-таврической епархии Свято-Казанская община Чернобаевского благочиния
пгт. Чернобаевка, ул. Октябрьская, 46-а (Новый Храм),
ул. Первомайская 64 (старый Храм),
тел. (0552) 777 095; 099 547 59 40 (Церковная лавка)
Храм Свято-казанской иконы Божией Матери © 2009 - 2017